Неточные совпадения
Но дружбы нет и той меж нами.
Все предрассудки истребя,
Мы почитаем всех нулями,
А единицами — себя.
Мы все глядим в Наполеоны;
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно,
Нам чувство дико и смешно.
Сноснее многих был Евгений;
Хоть он людей, конечно, знал
И вообще их презирал, —
Но (
правил нет
без исключений)
Иных он очень отличал
И вчуже чувство уважал.
— Вон запустил как все! — говорил Костанжогло, указывая пальцем. — Довел мужика до какой бедности! Когда случился падеж, так уж тут нечего глядеть на свое добро. Тут все свое продай, да снабди мужика скотиной, чтобы он не оставался и одного дни
без средств производить работу. А ведь теперь и годами не
поправишь: и мужик уже изленился, и загулял, и стал пьяница.
— Эх, брат, да ведь природу
поправляют и направляют, а
без этого пришлось бы потонуть в предрассудках.
Без этого ни одного бы великого человека не было. Говорят: «долг, совесть», — я ничего не хочу говорить против долга и совести, — но ведь как мы их понимаем? Стой, я тебе еще задам один вопрос. Слушай!
А между тем верный товарищ стоял пред ним, бранясь и рассыпая
без счету жестокие укорительные слова и упреки. Наконец схватил он его за ноги и руки, спеленал, как ребенка,
поправил все перевязки, увернул его в воловью кожу, увязал в лубки и, прикрепивши веревками к седлу, помчался вновь с ним в дорогу.
Ему представлялись даже знакомые лица и мины их при разных обрядах, их заботливость и суета. Дайте им какое хотите щекотливое сватовство, какую хотите торжественную свадьбу или именины — справят по всем
правилам,
без малейшего упущения. Кого где посадить, что и как подать, кому с кем ехать в церемонии, примету ли соблюсти — во всем этом никто никогда не делал ни малейшей ошибки в Обломовке.
Недоросль будет всегда Митрофанушка,
без дядьки не ступит,
без опекуна не может
править своим наследием.
Яшвин, игрок, кутила и не только человек
без всяких
правил, но с безнравственными
правилами, — Яшвин был в полку лучший приятель Вронского.
Тогдашние тузы в редких случаях, когда говорили на родном языке, употребляли одни — эфто,другие — эхто: мы, мол, коренные русаки, и в то же время мы вельможи, которым позволяется пренебрегать школьными
правилами), я эфтим хочу доказать, что
без чувства собственного достоинства,
без уважения к самому себе, — а в аристократе эти чувства развиты, — нет никакого прочного основания общественному… bien public…
Он, видимо, старался придать своим грубоватым чертам выражение презрительное и скучающее; беспрестанно щурил свои и
без того крошечные молочно-серые глазки, морщился, опускал углы губ, принужденно зевал и с небрежной, хотя не совсем ловкой развязностью то
поправлял рукою рыжеватые, ухарски закрученные виски, то щипал желтые волосики, торчавшие на толстой верхней губе, — словом, ломался нестерпимо.
Самгин утверждался в своем взгляде: человек есть система фраз; иногда он замечал, что этот взгляд освещает не всего человека, но ведь «нет
правила без исключений».
Когда вспомню, что это случилось на моем веку и что ныне дожил я до кроткого царствования императора Александра, не могу не дивиться быстрым успехам просвещения и распространению
правил человеколюбия. Молодой человек! если записки мои попадутся в твои руки, вспомни, что лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов,
без всяких насильственных потрясений.
— Сколько лет копил, берег, холил! — роптал он, — что я теперь делать буду! как
без пушек буду
править!
Было уже ему
без малого пятнадцать лет, когда перешел он во второй класс, где вместо сокращенного катехизиса и четырех
правил арифметики принялся он за пространный, за книгу о должностях человека и за дроби. Но, увидевши, что чем дальше в лес, тем больше дров, и получивши известие, что батюшка приказал долго жить, пробыл еще два года и, с согласия матушки, вступил потом в П*** пехотный полк.
Главные качества графа Ивана Михайловича, посредством которых он достиг этого, состояли в том, что он, во-первых, умел понимать смысл написанных бумаг и законов, и хотя и нескладно, но умел составлять удобопонятные бумаги и писать их
без орфографических ошибок; во-вторых, был чрезвычайно представителен и, где нужно было, мог являть вид не только гордости, но неприступности и величия, а где нужно было, мог быть подобострастен до страстности и подлости; в-третьих, в том, что у него не было никаких общих принципов или
правил, ни лично нравственных ни государственных, и что он поэтому со всеми мог быть согласен, когда это нужно было, и, когда это нужно было, мог быть со всеми несогласен.
Когда же он, больной и испорченный от нездоровой работы, пьянства, разврата, одурелый и шальной, как во сне, шлялся
без цели по городу и сдуру залез в какой-то сарай и вытащил оттуда никому ненужные половики, мы все достаточные, богатые, образованные люди, не то что позаботились о том, чтобы уничтожить те причины, которые довели этого мальчика до его теперешнего положения, а хотим
поправить дело тем, что будем казнить этого мальчика.
Правил большой мужик, стоя, в буром длинном до полу армяке, в нахлобученной на уши шляпе
без полей, и медленно крутил вожжой около головы.
— Сейчас бы сказала: пожалуйста, пожалуйста, — досказал Райский. — А вы что скажете? — спросил он. — Обойдитесь хоть однажды
без «ma tante»! Или это ваш собственный взгляд на отступления от
правил, проведенный только через авторитет ma tante?
Кроме как в собраниях этого кружка, он никогда ни у кого не бывал иначе, как по делу, и ни пятью минутами больше, чем нужно по делу, и у себя никого не принимал и не допускал оставаться иначе, как на том же
правиле; он
без околичностей объявлял гостю: «мы переговорили о вашем деле; теперь позвольте мне заняться другими делами, потому что я должен дорожить временем».
И вот по этому заведению уже установлено
правило, что поутру Вера Павловна ждет мужа
без доклада, разрешается ли ему войти;
без Саши тут нельзя обойтись ей, это всякий рассудит, когда сказать, как она встает.
Гимнастика, работа для упражнения силы, чтения — были личными занятиями Рахметова; по его возвращении в Петербург, они брали у него только четвертую долю его времени, остальное время он занимался чужими делами или ничьими в особенности делами, постоянно соблюдая то же
правило, как в чтении: не тратить времени над второстепенными делами и с второстепенными людьми, заниматься только капитальными, от которых уже и
без него изменяются второстепенные дела и руководимые люди.
— Но мое посещение при нем могло бы вам показаться попыткою вмешательства в ваши отношения
без вашего согласия. Вы знаете мое
правило: не делать ничего
без воли человека, в пользу которого я хотел бы действовать.
Осталось и разделение комнат на нейтральные и ненейтральные; осталось и
правило не входить в ненейтральные комнаты друг к другу
без разрешения, осталось и
правило не повторять вопрос, если на первый вопрос отвечают «не спрашивай»; осталось и то, что такой ответ заставляет совершенно ничего не думать о сделанном вопросе, забыть его: осталось это потому, что осталась уверенность, что если бы стоило отвечать, то и не понадобилось бы спрашивать, давно все было бы сказано
без всякого вопроса, а в том, о чем молчат, наверное нет ничего любопытного.
Но, как назло княгине, у меня память была хороша. Переписка со мной, долго скрываемая от княгини, была наконец открыта, и она строжайше запретила людям и горничным доставлять письма молодой девушке или отправлять ее письма на почту. Года через два стали поговаривать о моем возвращении. «Эдак, пожалуй, каким-нибудь добрым утром несчастный сын брата отворит дверь и взойдет, чего тут долго думать да откладывать, — мы ее выдадим замуж и спасем от государственного преступника, человека
без религии и
правил».
Не так еще давно одна добровольно следовавшая жена приходилась на 30 преступников, в настоящее же время присутствие женщин свободного состояния стало типическим для колонии, и уже трудно вообразить, например, Рыковское или Ново-Михайловку
без этих трагических фигур, которые «ехали жизнь мужей
поправить и свою потеряли».
— Что ж, по-твоему? Иосиф-то патриарх
без ума, что ли, подписом своим те
правила утверждал? — вспыхнув досадой на противоречие приятеля, возвысил голос Марко Данилыч. — Не греши, Зиновей Алексеич, то памятуй, что праздное слово на страшном су́дище взыщется. Ведь это, прямо сказать, богохульство. Так али нет?
И опять-таки
без вымогательства, а по «
правилу».
Но зато какая страшная, голая, ничем не убранная, откровенная правда в этом деловом торге о цене ночи, в этих десяти мужчинах в — вечер, в этих печатных
правилах, изданных отцами города, об употреблении раствора борной кислоты и о содержании себя в чистоте, в еженедельных докторских осмотрах, в скверных болезнях, на которые смотрят так же легко и шутливо, так же просто и
без страдания, как на насморк, в глубоком отвращении этих женщин к мужчинам,таком глубоком, что все они,
без исключения, возмещают его лесбийским образом и даже ничуть этого не скрывают.
В коммерческой академии обучались, произошли всякую науку, медали за ученье получили, не на вывеску только, а карманные,
без ушков, значит, и ленты нет, — прибавил он,
поправляя висевшую у него на шее, на аннинской ленте, золотую медаль.
— По тем
правилам, — не дожидаясь ответа, продолжала Полихрония, — от язычников, рекше и от зловерных, недавно пришедшего в скором времени несть праведно производити во епископы, да не возгордевся в сеть впадет диаволю… А сей Антоний
без единыя седмицы токмо год пребывал во благочестии… Притом же по тем
правилам во епископы такие люди поставляемы быть должны, которые с давнего времени испытаны в слове, вере и в житии, сообразном правому слову. Так ли?
Так промеж людей в миру-то болтался: бедность, нужда, нищета, вырос сиротой, самый последний был человек, а привел же вот Бог обителью
править:
без году двадцать лет игуменствую, а допрежь того в келарях десять лет высидел…
Рольстон — хоть и очень занятой по своей службе в Музее — не отказывался даже водить меня по разным трущобам Лондона, куда не совсем безопасно проникать ночью
без полисмена. Он же подыскал мне одного впавшего в бедность магистра словесности (magistre artium, по английской номенклатуре), который занимался со мною по литературному изучению английского стиля и
поправлял мне мой слог, когда я писал мою первую статью на английском языке: «Нигилизм в России» (The Nihilism in Russia), о которой поговорю ниже.
— Нет, не нахожу смешным, — повторил он ужасно серьезно, — не можете же вы не ощущать в себе крови своего отца?.. Правда, вы еще молоды, потому что… не знаю… кажется, не достигшему совершенных лет нельзя драться, а от него еще нельзя принять вызов… по
правилам… Но, если хотите, тут одно только может быть серьезное возражение: если вы делаете вызов
без ведома обиженного, за обиду которого вы вызываете, то тем самым выражаете как бы некоторое собственное неуважение ваше к нему, не правда ли?
Она была справедлива в поступках, правдива в словах, строга ко всем
без разбора и еще более к себе самой; она беспощадно обвиняла себя в самых тонких иногда уклонениях от тех нравственных начал, которые понимала; этого мало, — она
поправляла по возможности свои ошибки.
Ни Калугин с своей блестящей храбростью (bravoure de gentilhomme) и тщеславием, двигателем всех поступков, ни Праскухин пустой, безвредный человек, хотя и павший на брани за веру, престол и отечество, ни Михайлов с своей робостью и ограниченным взглядом, ни Пест, — ребенок
без твердых убеждений и
правил, не могут быть ни злодеями, ни героями повести.
— Господин поручик! — восклицает с негодованием Александров. — Да это же черепаший жеманный прыжок. Позвольте мне прыгнуть свободно,
без всяких
правил, и я легко возьму препятствие в полтора моих роста. Сажень
без малого.
и быть снисходительным к слабостям других. Это такое
правило,
без которого ни себе, ни другим житья не будет. Вот и всё. Ну, я пойду уснуть.
— Я всегда считал ее способной на все, это гордое, злое существо,
без сердца,
без религии,
без нравственных
правил — костил он везде княжну.
«Маленький антрепренерчик», на которого, как мы видели, возлагала она надежды, не только ни мало не
поправил ее дел, но, напротив, сам обобрал ее в конец и скрылся. Крах предприятия был, таким образом, полный, и Львенко осталась буквально
без гроша, с дефицитом на десятки тысяч рублей.
Он до света оставался в собрании, глядел, как играют в штосс, и сам принимал в игре участие, но
без удовольствия и
без увлечения. Однажды он увидел, как Арчаковский, занимавший отдельный столик с двумя безусыми подпрапорщиками, довольно неумело передернул, выбросив две карты сразу в свою сторону. Ромашов хотел было вмешаться, сделать замечание, но тотчас же остановился и равнодушно подумал: «Эх, все равно. Ничего этим не
поправлю».
Ромашов, который до сих пор молчал, вдруг, краснея от замешательства,
без надобности
поправляя очки и откашливаясь, вмешался в разговор...
Первое: вы должны быть скромны и молчаливы, аки рыба, в отношении наших обрядов, образа правления и всего того, что будут постепенно вам открывать ваши наставники; второе: вы должны дать согласие на полное повиновение,
без которого не может существовать никакое общество, ни тайное, ни явное; третье: вам необходимо вести добродетельную жизнь, чтобы, кроме исправления собственной души, примером своим исправлять и других, вне нашего общества находящихся людей; четвертое: да будете вы тверды, мужественны, ибо человек только этими качествами может с успехом противодействовать злу; пятое
правило предписывает добродетель, каковою, кажется, вы уже владеете, — это щедрость; но только старайтесь наблюдать за собою, чтобы эта щедрость проистекала не из тщеславия, а из чистого желания помочь истинно бедному; и, наконец, шестое
правило обязывает масонов любить размышление о смерти, которая таким образом явится перед вами не убийцею всего вашего бытия, а другом, пришедшим к вам, чтобы возвести вас из мира труда и пота в область успокоения и награды.
— Опять-таки в наших
правилах сказано, что если монаршая воля запретит наши собрания, то мы должны повиноваться тому безропотно и
без малейшего нарушения.
— Понимаю, только у меня
правило не давать
без поручительства никому, — произнесла совершенно бесстрастным голосом Миропа Дмитриевна.
И так она за эти «
правила» держится, что, словно львица разъяренная, готова всякому горло зубами перервать и кровь выпить, кто к ним
без сноровки подойдет!
Гордые преданиями, эти старинные тактики не хотели допустить никаких нововведений в военном искусстве и твердо держались
правил Семилетней войны. Лазаретов и магазинов в армии было мало, а между тем, обозы с ненужными вещами генералов и офицеров затрудняли движение армии; редкий из офицеров имел одну лошадь; один офицер возил с собой фортепьяно, другой не мог обойтись
без француженки. Такая-то армия с криками «побьем французов» выступила в поход.
— Я
правлю, как настоящий жокей — мы отлично обойдемся
без кучера, — успокаивал своего приятеля Зыбин. — Это что, клячи, — указывал он на купленных им лошадей, — а вот погоди, в имении на каких я буду тебя рысаках катать.
— У меня есть
правило, никогда не определять на службу тех, за кого просят женщины… — прогнусил ей в ответ Аракчеев, когда она чрезвычайно осторожно начала разговор о вышедшем в отставку и находящемся
без места ее родственнике.
Он и на эту войну пошел бы
без колебаний, но его не позвали, а у него всегда было великое по скромности
правило: «Не лезь на смерть, пока тебя не позовут».
— Но ты совсем музыки не знаешь: играешь совершенно
без всяких
правил, — проговорила Мари.
— Вам будет
без сумнения, да и мне тоже! — говорил он. — А вот и кони мои, — прибавил он, показывая на ехавшую по улице пару, которою
правил, должно быть, работник.